Стояла зима, и скука плаваний ощущалась особенно сильно. Скука пароходных ночей, наполненных скрипом переборок, заунывным плеском волн и тусклыми звёздами. Звёзды качались всю ночь над гудящими чёрными мачтами.
Все книги были давно перечитаны, и можно было часами стоять у иллюминатора без всяких мыслей и смотреть на пламя маяка, зажжённого на плоских берегах. Там месяцами гудел, не смолкая, однообразный прибой, наскучивший всем нестерпимо.
В одну из таких ночей я услышал над своей головой стеклянный звон рояля. Кто-то играл после полуночи, грубо нарушив корабельную дисциплину.
Звуки были торжественны и отсчитывали время с точностью метронома. Человек играл одной рукой, — поэтому из мелодии выпадала нарядность и оставалась только суровая и неторопливая тема. Она звучала всё громче, она приближалась к моей каюте. Я узнал отрывок из «Пиковой дамы»: «Уж полночь близится, а Германа всё нет, всё нет».
Я поднялся в кают-компанию. За роялем сидел однорукий старик в сером костюме. Он играл правой рукой. Левый пустой рукав был небрежно засунут в боковой карман пиджака.
Каюту освещала одинокая лампочка, но было настолько темно, что я различал за окнами чёрные волны и мглистую полосу рассвета. Старик перестал играть, повернулся ко мне и сказал:
— Я старался играть очень тихо. Но всё-таки вас разбудил.
Я узнал его. Это был капитан Шестаков. С нами он плыл в качестве пассажира. Я посмотрел в его прищуренные глаза и вспомнил жестокую судьбу этого человека. О ней мы, молодёжь, говорили, как о примере почти непонятного мужества.
Во время германской войны Шестаков командовал миноносцем «105» на Балтийском море. Миноносец стоял вместе с главными силами эскадры около Ревеля.
Однажды осенней ночью Шестакова вызвал к себе на корабль адмирал Фитингоф. Этого адмирала прозвали «чухонским Битти». Он во всём подражал английскому флагману Битти, руководившему Ютландским боем.
Фитингоф, так же как и Битти, никогда не выпускал из тонких бабьих губ маленькой трубки, вечное перо торчало золотым лепестком из кармана его кителя, а по вечерам адмирал раскладывал пасьянс. Во многих словах Фитингоф делал неправильные ударения, стараясь подчеркнуть своё законченное презрение к русскому языку. Иногда «чухонский Битти» позволял себе странные шутки.
Приветствуя какой-либо корабль в день судового праздника, он приказывал поднять сигнал: «Как жизнь молодая?»
Смущённый корабль, не решаясь отшучиваться, почтительно благодарил адмирала.
Поздней ночью Шестаков поднялся по трапу на адмиральский корабль и прошёл в каюту Фитингофа. Адмирал, не глядя на Шестакова, сказал, пережёвывая слова вместе с мундштуком трубки:
— Лейтенант, сейчас же выходите на своём миноносце к Аландским островам, где стоит бригада крейсеров. Вручите командующему бригадой этот секретный пакет. Ответ командующего немедленно доставьте сюда.
— Есть! — ответил Шестаков очень тихо: он боялся нарушить стальное безмолвие корабля.
Через час миноносец «105» вырвался в чёрную пенистую ночь, и только гул пара из его низких труб был некоторое время слышен вахтенными на сторожевых кораблях.
Ночь сгущалась. Ветер, дувший из Швеции, накачивал темноту, как исполинская помпа, всё гуще и гуще. К рассвету вахтенным стало трудно дышать от плотного мрака.
В каюте Шестакова в секретном ящике лежал пакет, запечатанный личной императорской печатью.
Шторм бил в скулу миноносца, и ветер плакал в снастях. Снизу казалось, что на палубе поют с закрытыми ртами матросы. Боцман был недоволен приметами — свист снастей, выход в море в понедельник и окурок, найденный на палубе, не предвещали добра.
На следующий день в сумерки по горизонту открылась бригада крейсеров. Миноносец «105» подошёл к флагманскому кораблю, и Шестаков передал командующему секретный пакет.
Ответ был получен через четверть часа, и миноносец, погасив огни, снова ушёл в бушующую ночь и качку.
Он шёл со скоростью в двадцать узлов.
На дрожащих палубах можно было дышать, только стоя спиной к ветру.
С запада несло косой тяжёлый дождь.
Машинные вентиляторы ревели ураганом, и от запаха тины и солярового масла у Шестакова разболелась голова.
Он спустился на полчаса в свою каюту, лёг и задремал.
Ему приснились кочегары, с лицами, как бы обожжёнными паяльниками, с копотью на бледных губах, мокрые от пара и изнеможения.
Они дружно швыряли уголь в топки и пели в такт:
Моряк, забудь о небесах,
Забудь про отчий дом!
Чернеют дыры в парусах,
Распоротых ножом!
Эта нелепая песня, неизвестно откуда попавшая на миноносец, вызывала у Шестакова тревогу. Он боялся её: когда кочегары запевали, он старался не слушать и всем существом ощущал близость несчастья. Так же было и теперь, во сне.
— Отставить пение! — крикнул Шестаков — и проснулся: в дверях каюты стоял вахтенный и просил его срочно подняться наверх.
Через минуту по всему миноносцу гремели колокола громкого боя. Люди бежали по лязгающим палубам и трапам. Миноносец лёг на борт на крутом повороте, и серебристый свет прожектора, похожий на ослепительное сверкание снега, ударил в глаза Шестакову. Колокола боевой тревоги внезапно затихли.
Миноносец «105» наскочил на три германских разведочных крейсера. Шестаков повёл миноносец в обход крейсерской эскадры, стараясь уклониться от прожекторов, но они спокойно нащупывали его и не отпускали ни на секунду. Три реки дымного света тянулись к бортам миноносца и зажигали иллюминаторы нестерпимым блеском.
Миноносец должен был во что бы ни стало прорваться мимо германских крейсеров, чтобы доставить ответ адмиралу. Единственный выход был в том, чтобы принять неравный бой. И Шестаков его принял. Он сделал резкий поворот и повёл миноносец на ближайший крейсер.
У Шестакова было преимущество в скорости. Крейсера не могли развить такого хода. Ночь хлестала со всех сторон дождём, ветром.
Шестаков приказал открыть левый прожектор. В его неверном струящемся свете возникла громада неуклюжего германского крейсера. Он тяжело зарывался носом в волны и катил перед собой буруны. Его орудия были направлены на миноносец.
Миноносец пустил мину, но промахнулся. В ту же минуту крейсер дал залп, и чёрная ночь как бы посыпалась глухим громом в шторм и ветер.
Бой длился больше часа. У миноносца «105» были сбиты трубы, он получил две пробоины выше ватерлинии, в носовом кубрике начался пожар.
Восемь матросов и механик были убиты. У Шестакова осколком снаряда оторвало левую руку, и корабельный фельдшер наложил ему тугую повязку. Она всё время промокала кровью, и Шестаков часто терял сознание.
К четырём часам утра миноносец вышел из огня крейсеров и взял курс к главным силам эскадры. Шестакова отнесли из боевой рубки в каюту.
Мрачные сумерки летели вслед за кораблём, припадали к волнам, и миноносец никак не мог уйти от них. Казалось, он тянул их за собой на буксире.
Весь обратный путь походил на тяжёлое головокружение.
Палубы пахли перегоревшей кровью и дымом.
В пробоины хлестала вода.
Миноносец «105» подошёл к главным силам эскадры лишь к вечеру и стал на якорь. Он прополз мимо дредноутов и крейсеров, как издыхающий пёс. Ему подымали приветственные сигналы, но он даже не отвечал на них. Его безмолвно провожали глазами. На всех кораблях были видны бледные лица людей, внезапно почувствовавших всю тяжесть случившегося.
На адмиральском судне был поднят сигнал. Его поднимали так медленно, что со стороны казалось, будто Фитингоф колебался и несколько раз останавливал сигналиста:
«Командира… сто пятого… просят прибыть… к адмиралу…»
Шестакова свели с трапа в шлюпку. Когда он поднимался на адмиральский корабль, матросы помогали ему, и один из них заглянул в лицо Шестакову внимательно и печально. Этот взгляд друга Шестаков долго не мог забыть.
Адмирал встретил Шестакова на палубе и провёл в каюту.
— Государю императору, — сказал он глухо, — будет подан рапорт о геройском поведении — как вашем, так и всей команды миноносца «Сто пять». Вы же немедленно отправитесь в дворцовый госпиталь.
Фитингоф вскрыл пакет, вынул донесение и, далеко отставив его от глаз, рисуясь своей дальнозоркостью, начал читать.
Шестаков, не менее дальнозоркий, чем адмирал, увидел короткие строчки секретного донесения:
«Бригада крейсеров благодарит монарха за тост, провозглашённый его величеством в честь наших славных моряков и доставленный судам бригады миноносцем «105».
Фитингоф оглянулся и вздрогнул. Шестаков, не отдав чести, вышел из каюты. Он шатался. Глаза его были закрыты. Он придерживался рукой за поручни. Сжатые его губы казались выкрашенными в чёрный цвет. Он спустился в шлюпку, не замечая помогавших ему матросов, и вернулся на миноносец.
Он вызвал на палубу уцелевших людей и сказал им:
— Приказываю всем сейчас же съехать на берег. На тост государя я отвечу сам.
Команда повиновалась. Матросы ничего не поняли, кроме того, что ослушаться этого приказа нельзя.
Шестаков остался. Он спустился вниз и открыл кингстоны. Вода хлынула в отсеки миноносца и хрипела в них, как кровь в горле расстрелянного.
Миноносец начал медленно валиться на борт и затонул.
Шестакова успели снять.
Ночью он был арестован и отправлен под конвоем в психиатрическую больницу. Он был вполне нормален, но просидел в больнице два года.
И вот теперь, во время скучного зимнего плавания, я попросил Шестакова сыграть мне на рояле ещё что-нибудь.
— Я вам сыграю матросскую песенку, — ответил он тихо и ударил по клавишам:
Матрос, забудь о небесах,
Забудь про отчий дом!
Чернеют дыры в парусах,
Распоротых ножом!
Синий рассвет качался в волнах и боролся с пламенем лампочки, всё ещё горевшей в каюте.
Москва, 1933
Примечания
Впервые в журнале «Тридцать дней», 1933, № 11—12.