IV. «Лебедь» Сен-Санса
Вечером после ужина все сидели на веранде и оживлённо разговаривали.
Гости рассказывали о Москве, о чудесах, которые творит передача мысли на расстояние, о необычайных возможностях, которые развернёт это мощное орудие, когда человечество овладеет им в совершенстве.
Эмма слушала с увлечением, вздыхала и поглядывала на Эльзу, как бы говоря: «Как там интересно! А мы-то живём здесь!..»
Огромный шар луны поднялся из-за горизонта, проливая серебро бликов через весь океан до самого берега. И волны бережно качали этот подарок неба.
Океан дышал вечерней влажной прохладой. Цветы пахли сильнее пряным, сладковатым запахом.
Где-то недалеко пели туземцы. Напев их был так же ритмичен и однообразен, как прибой. Под впечатлением этой южной ночи разговор на веранде становился всё медленней и, наконец, затих.
Слышнее стал доноситься шорох гальки, обтачиваемой волнами.
— А мы-то тут живём!.. — с тоской вдруг докончила вслух свои мысли Эмма.
— Вы несправедливы, фрау, — отозвался Дугов и провёл широко рукой вокруг. — Разве всё это не очаровательно?
— Да, но… сегодня и завтра — одно и то же… Хочется нового! Здесь хорошо, и всё-таки чего-то не хватает.
— Я знаю, чего не хватает! — сказал, улыбаясь, Дугов. — Музыки! По крайней мере нам для полноты впечатлений. Фрау Беккер, ведь вы играете? Я видел у вас инструмент. Сыграйте нам что-нибудь этакое… лирическое! Мы будем слушать, молчать и созерцать.
— Просим, просим! — поддержал Качинский Дугова.
— С удовольствием, — просто ответила Эльза, вошла в комнату и села у рояля.
«Сегодня я хорошо буду играть», — подумала она, прикоснувшись пальцами к прохладным, чуть-чуть влажным от вечерней сырости клавишам и чувствуя нервный подъём.
— Что бы такое сыграть? — И прежде чем она успела подумать, её пальцы, как бы опережая её мысль и повинуясь какому-то тайному приказу, начали играть «Лебедь» Сен-Санса.
Ласковые, тихие звуки полетели в ночь, по серебристой дороге океана, к луне, сливая очарование звуков с очарованием ночи.
— Как прекрасно вы играете!
Эльза вздрогнула. Опершись на рояль, перед ней стоял Штирнер и внимательно смотрел на неё. Когда он вошёл?
— Простите, я помешал вам? Но я не мог не прийти сюда… Эти звуки… Продолжайте, прошу вас!..
Эльза, не прерывая музыки, с волнением слушала Штирнера и думала о своём. «Лебедь», это «Лебедь» Сен-Санса…» — так говорил он когда-то там, давно, в стеклянном зале. Нет, он не мог быть злым до конца. И тогда его голос был так же нежен, как и теперь.
— «Лебедь»… «Лебедь» Сен-Санса!.. Десятки раз я слышал эту пьесу в исполнении лучших музыкантов, — говорил Штирнер, глядя на Эльзу, — но почему эта музыка, ваша музыка так волнует меня? Мне кажется, я когда-то слышал её так же, как иногда мне кажется, что где-то я встречал вас.
От волнения грудь Эльзы стала подниматься выше.
— Это не только кажется. Мы действительно встречались с вами, — быстро ответила она, продолжая играть.
— Где? Когда? — так же быстро спросил Штирнер.
— Ночью, в грозу, в большом зале со стеклянными стенами и потолком…
Штирнер потёр лоб рукою и сосредоточенно вспоминал о чём-то.
— Да… действительно… Я вспоминаю что-то подобное…
— И ещё раньше мы виделись с вами… часто… в той жизни, о которой вы забыли… — по-прежнему быстро и нервно продолжала Эльза бросать фразы. — Вы забыли меня… и когда вы стали Штерном, то на один мой вопрос вы ответили: «Простите, сударыня, но я не знаю вас».
— Как? Неужели? И мы… были очень хорошо знакомы с вами?
Эльза колебалась. Пальцы её начали путаться. Потом она решилась и, оборвав музыку, посмотрела Штирнеру прямо в глаза.
— Очень… — и тотчас она заиграла «Полишинель» Рахманинова, чтобы в бравурной музыке скрыть своё волнение. Взволнован был и Штирнер.
— Но тогда… тогда вы знаете, кем был я раньше?
Эльза молчала. Звуки «Полишинеля» росли, ширились, крепли.
— Фрау Беккер, умоляю, скажите мне! Здесь какая-то тайна, я должен её знать!
Эльза неожиданно оборвала музыку и, серьёзно, почти с испугом глядя на Штирнера, сказала:
— Я не могу вам сказать этого, по крайней мере сейчас.
— Что же вы не играете? — послышался голос Дугова.
Эльза начала играть снова.
Штирнер молчал, склонив голову. Потом он опять тихо начал:
— Ваша музыка… вы сами… Почему?.. — Он не договорил свою мысль, как бы ища подходящего выражения. — Почему вы так волнуете меня? Простите, но я должен высказать. Я не донжуан, легко увлекающийся каждой красивой женщиной Но вы… поворот вашей головы, складки вашего платья, лёгкий жест — всё это необычайно волнует меня, вызывает какие-то смутные, даже не воспоминания, а… знакомые нервные токи, если так можно выразиться…
И вдруг с горячностью, которой она не ожидала, Штирнер подошёл к Эльзе, взял её за руку и сказал:
— Фрау Беккер, я не буду настаивать на том, чтобы вы сказали, кем я был раньше. Но если мы были с вами знакомы, вы всё же должны мне рассказать об этом времени… о нашей дружбе… быть может… больше, чем дружбе… Это… это так важно для меня!.. Пойдёмте туда, на берег моря, и там вы расскажете мне.
Они вышли на веранду.
— Концертное отделение кончилось? — спросил Дугов. — Очень жаль, мы только настроились слушать.
— У фрау Беккер болит голова, — ответил за неё Штирнер, — мы пройдёмся к берегу моря подышать прохладой.
Штирнер и Эльза спустились к берегу.
Качинский провожал их внимательным и задумчивым взглядом. Весельчак Дугов усмехнулся в усы. Эмма подметила эту улыбку и рассердилась на него.
«Ничего не знает, не понимает, а тоже — улыбается!» — подумала она. И, глядя на две фигуры, сидящие на прибрежных камнях, Эмма вздохнула...