XV. У разбитого аквариума
Эльза совсем не спала в эту ночь. Уже рассветало, а она всё сидела на том же месте, у рояля. События этой ночи потрясли её. Она разбиралась в том сложном запутанном клубке, в том хаосе, который внёс в её сознание Штирнер. Она вспомнила всё, что пережила со времени смерти Карла Готлиба: своё неудачное бегство от Штирнера, неожиданную любовь к нему, поездку в Ментону. Но вспомнила, как о чём-то чужом, как будто всё это прочла она в романе. Так же ясно вспомнила она и то время, когда она была невестой Зауера. Но что-то и в этой картине прошлого изменилось. Думая о Зауере, она чувствовала, что ещё любит его. Но любит как-то иначе: образ Зауера потускнел. Что с ним стало? Изменился ли он? Что он вообще за человек?.. К своему удивлению, Эльза поймала себя на мысли, что, в сущности, она не знала Зауера. Как сложатся теперь их отношения? Её размышления были прерваны неожиданным появлением Эммы. Эмма была в дорожном костюме, усталая, побледневшая.
— Эльза! — крикнула она и бросилась со слезами к подруге.
— Здравствуй, Эмма! Отчего же ты плачешь? Почему не предупредила о приезде? Где твой мальчик? — забросала Эльза вопросами плачущую Эмму.
— Малютка там, внизу, с няней. Отто бросил меня и не оставил даже денег. Я продала платья и кое-какие безделушки и собрала на дорогу.
— Оставил без денег, с ребёнком?
— Он совсем сошёл с ума. Я чувствовала себя такой несчастной и одинокой. У меня никого нет, кроме тебя… — И вдруг с новым припадком истерического плача Эмма прерывающимся голосом заговорила: — Не отнимай у меня Отто! Он любит тебя. Он хранит твою карточку и смотрит на неё. Я совсем не следила за ним, я вошла случайно, но он грубо прогнал меня… Он любит тебя!.. Не отнимай его. У тебя всё есть, ты такая счастливая. У тебя есть богатство, ты любишь Людвига, зачем тебе ещё Отто?..
Эльза улыбнулась краем губ, но глаза её оставались печальными.
«Бедная Эмма, — думала Эльза, глядя на изменившееся, похудевшее лицо подруги. — Куда девался её румянец во всю щёку, серебристый смех? Бедная куколка, что сделал с нею Отто? Неужели он такой бессердечный?»
— Я не счастливей тебя, — серьёзно сказала Эльза, гладя рукой растрепавшиеся волосы Эммы, — у меня нет богатства, я больше не люблю Штирнера, и Штирнера больше нет…
Эмма от удивления на минуту забыла о своём горе.
— Он умер? Почему же ты не писала мне об этом? И разве мёртвых не любят? Сколько новостей!..
Эльза опять улыбнулась.
Лицо Эммы сделалось печальным.
— Это значит, — всхлипывая, начала она, — это значит, что ты призналась ему в любви к Отто, и Штирнер в отчаянии убил себя. Значит, ты отнимешь у меня Отто?
— Успокойся, глупенькая девочка, — ласково сказала Эльза, — я не отниму у тебя твоего Отто. Ведь он твой муж и отец твоего ребёнка.
— Это ничего не значит! — ответила Эмма. — Он говорил, он говорил не раз, что вся его любовь ко мне была одним чертовским наваждением, что если бы не это наваждение, он никогда не полюбил бы такую дуру. И такой брак, говорит он, можно расторгнуть. А если Отто говорит, это верно. Ведь я действительно глупенькая. Но только… ведь и глупенькие хотят счастья! — И она опять заплакала. — Ведь любил же он меня такую, какая я есть! А потом… потом он стал будто мстить мне за то, что любил меня.
И Эмма, прерывая разговор плачем, подробно рассказала Эльзе историю своей любви. Она слишком долго страдала в одиночестве и теперь говорила обо всём, что наболело, о грубости, придирчивости Отто, о его насмешках, издевательствах, оскорблениях.
Эльза слушала, и её сердце невольно холодело. Отто вставал перед нею в новом свете. Это уже не было «наваждением». Он так поступал уже после того, как освободился от власти Штирнера.
Он мог разлюбить Эмму. Но неужели у него не хватало такта, корректности, наконец, простой порядочности, чтобы удержаться от такого обращения с женой? И, вспоминая уже о своей любви к Зауеру, Эльза подумала: «Неужели прав Штирнер в том, что мы лишь слепые игрушки инстинкта, который может заставить полюбить человека с ослиной головой? Ужасно!..»
Эльза слушала подругу, думая о своём, и прислушивалась ко всё увеличивающемуся шуму во втором этаже.
«Что бы там могло быть?»
А там происходил последний акт борьбы.
Вооружённый отряд в защитных металлических костюмах, во главе с Зауером и Готлибом ворвался в дом Эльзы.
Зауер ударял рукояткой парабеллума в дверь кабинета и кричал:
— Откройте, Штирнер, или мы взломаем дверь!
Неожиданно нападающие услышали доносившийся из кабинета голос Качинского и лай собак.
— Штирнера нет, а я открыть дверь не могу. Штирнер, уходя, запер её снаружи и приставил собак.
— Это вы, Качинский? Вы ещё живы? — Обратившись к солдатам, Зауер приказал: — Ломайте двери!
Несколько дюжих плеч навалились на дверь, и она затрещала. За дверью послышался неистовый лай догов. Доги просунули в образовавшиеся проломы оскаленные, покрытые пеной морды.
Несколько выстрелов уложили собак на месте.
— Зачем же убивать животных? — послышался спокойный голос Качинского.
— А вы предпочли бы, чтобы собаки разорвали нас? — проворчал Зауер, пролезая в образовавшуюся брешь. Он был удивлён, увидев, что Качинский спокойно сидит за столом; подперев голову руками, изобретатель сосредоточенно рассматривал чертежи.
— Где Штирнер? — спросил Зауер.
— Не знаю, — ответил Качинский, не поднимая головы, — он обещал меня утром ослепить, удушить или что-то в этом роде, но, вероятно, забыл или занят чем-нибудь… — Хлопнув рукой по чертежам, Качинский воскликнул: — Вот великолепная штука! Штирнер не обманул. Я провёл чертовски интересную ночь! Этот Штирнер прямо гениален. Схемы антенны усилительного устройства с трансформаторами и катодными лампами и схема индукционной связи с колебательным контуром антенны…
Зауер и Готлиб переглянулись: неужели Штирнер отнял у Качинского разум?
— Нужно обыскать всё здание сверху донизу и поставить караулы у мыслепередающих станций, — сказал Зауер.
Осмотр начали с комнаты Штирнера, где помещалась одна из мыслеизлучающих станций. Вторая такая же станция находилась в другом конце дома, рядом со «зверинцем». Станция не работала.
— Ну что ж, господа, я думаю, теперь безопасно. Можно снять наши защитные маски, — сказал Готлиб и первый снял со своей головы сетку. Его примеру последовали другие. Среди пришедших было несколько старых знакомых Готлиба: прокурор, начальник полиции и «железный генерал», который принимал участие в военной экспедиции против Штирнера «в целях изучения новых методов ведения войны».
Он разводил руками, как бы оправдываясь в своих прежних неудачах военной экспедиции против Штирнера, и говорил:
— Кто же его знал, что на Штирнера надо идти с дамскими вуалями на голове? — И, нахмурив свои большие седые брови, он печально сказал, указывая на Качинского: — Теперь вот они будущие полководцы, вы, господа инженеры. Наша песенка спета! Что мы сделаем штыком, если эта штука может повернуть штык в любую сторону? — и он с недоброжелательством указал на машину, видневшуюся через дверь комнаты Штирнера.
— Однако надо оповестить всех, что орудия мысленного воздействия нами захвачены. — И Зауер прошёл в комнату Штирнера. — Фу, чёрт, — проворчал он, глядя с недоумением, на незнакомую конструкцию машины. — Качинский, — позвал он на помощь изобретателя, — вы понимаете в этом что-нибудь?
Качинский подошёл к машине и стал уверенно поворачивать рычаги. Машина заработала.
— Нужно послать излучение, которое освободило бы всех поражённых Штирнером, — сказал Качинский.
— Правильно! — ответило несколько голосов. И Качинский принялся «лечить на расстоянии», как выразился кто-то из стоящих в комнате.
— Ну что? — спросил Зауер одного из солдат, обыскивавших подвальное помещение.
— Штирнер не найден! — ответил он.
— Ищите в первом этаже! Обыщите каждую щель!
— Виноват, господин прокурор, — обратился Качинский к прокурору, — могу ли я взять эти чертежи? Штирнер передал их мне…
— Сейчас я ничего не могу разрешить трогать и брать отсюда. Всё это является следственным материалом. Потом, может быть…
— Очень жаль! — ответил Качинский.
«Хорошо, однако, что я успел ознакомиться со всем этим и записать важнейшие формулы. Обойдёмся и без чертежей! — подумал Качинский. — А они, пожалуй, и в формулах не всё поймут».
— Я также хочу обратиться к вам с просьбой, господин прокурор, — сказал Готлиб. — Необходимо вызвать дополнительный отряд для охраны подвала, в котором хранятся огромные ценности. Я полагаю, что настаивать на этом я имею право, поскольку я являюсь законным наследником. Думаю, что теперь вопрос о нашем праве на наследство ни в ком не вызовет сомнения.
— Ваши права — вопрос будущего, — ответил прокурор. — Но против усиленной охраны я ничего не имею.
Зауер всё больше хмурился, слушая этот разговор. Он подошёл к Готлибу и язвительно произнёс:
— Не слишком ли вы забегаете вперёд, господин Готлиб? Как вам должно быть хорошо известно, суд присудил наследство в пользу Эльзы Глюк, и решение вошло в законную силу.
— Но оно может быть пересмотрено ввиду вновь открывшихся обстоятельств! — И, вдруг вспылив, недавний союзник крикнул: — Да вы с какой стати вмешиваетесь в это дело? Довольно морочили всех! Если вы ещё раз станете на моей дороге к наследству, я потребую, чтобы вас арестовали. Вы выступали от имени Глюк и, значит, являетесь соучастником преступления!
— Но вопрос о причинах лишения наследства вашего почтенного родителя. — горячился Зауер.
Спор их был прекращён появлением Кранца.
— Ого! — в волнении размахивал он руками. — Вот оно самое! Вот где мы с вами, Готлиб, брили господина Штирнера, и чистили его платье, и, кхе… получили на чаёк с его милости! Помните, ваше превосходительство, вещественное доказательство, которое я преподнёс вам в тюрьме, — обратился он к прокурору, — монетку помните? Это самое и есть моё преступление. Цена крови, так сказать. Вместо того чтобы убить, я почистил платьице у господина Штирнера!
— Никто не поставит вам в упрёк этого преступления, Кранц Довольно вы насиделись, теперь вас ждёт серьёзная работа. Клетку мы захватили, но птичка улетела. Штирнера нет.
— Найдём, найдём! Из-под земли выроем! — весело сказал Кранц, потирая руки.
— Печальные новости, — послышался голос Качинского. Он отложил трубку телефона и сказал: — Сейчас телефонировали с одного завода, что как только прекратилось действие влияния Штирнера, сотни рабочих упали замертво, очевидно наступила реакция после ужасного переутомления, в котором держал их всё время Штирнер. Требуется немедленная помощь.
Зауер, хмурый и злой, вышел из комнаты и поднялся на третий этаж. В зимнем саду он застал Эльзу и свою жену.
Эмма бросилась к нему с радостным криком:
— Отто!
Но он грубо оттолкнул её.
— Откуда ты? — хмуро спросил он жену. — Уйди, мне надо поговорить с фрау… Штирнер.
Эльза с упрёком посмотрела на него, Эмма со слезами на глазах — на Эльзу, как бы говоря: видишь, как он относится ко мне?
— Ну? — сказал Зауер, сурово глядя на жену.
Эмма вздохнула и послушно вышла.
— Отто Зауер, я не узнаю вас, — с упрёком сказала Эльза.
— Она моё несчастье! Я не знаю, как отделаться от неё, — с раздражением сказал Зауер — Вы должны знать, что моя любовь к ней была искусственно вызвана Штирнером.
— Это не даёт вам права так относиться к ней. Она не виновата ни в чём, и она любила вас раньше не по приказу Штирнера.
— Какое мне дело до неё? — так же раздражённо ответил Зауер. — Где Штирнер?
— Он ушёл.
— Куда?
— Я не знаю. Он не сказал мне, но в доме его нет наверно.
— Вы лжёте! Вы скрываете его!
Эльза встала.
— Послушайте, Зауер, если вы не оставите этот тон, я сейчас же уйду.
Зауер принуждённо заставил себя успокоиться и сел рядом с Эльзой.
— Простите меня, Эльза, — почти ласково сказал он. — Я слишком изнервничался за это время. Вы говорите, Штирнера нет. Вы, значит, свободны?
Эльза в ответ кивнула головой.
— Что же мешает нам теперь быть вместе?
— Зауер, но ведь у вас ребёнок, жена…
— Не говорите мне о ней, Эльза!
Он взял её руку. Эльза нахмурилась и тихо, но решительно отняла свою руку. Не только жена и ребёнок отдаляли её теперь от Зауера. Новые черты характера Зауера делали его чужим. А может быть, это и не новые черты; может быть, эта грубость и чёрствость всегда жили в нём под покровом холодной корректности, и она раньше только не замечала их?
И ещё одно удерживало Эльзу. Штирнер, каким она узнала его в последнюю ночь, поразил её воображение. Он был преступен. Он учинил насилие над свободой её воли и чувств, но он прошёл через её жизнь, оставил след. И та бездна страдания, которую он открыл перед нею в последнюю ночь, не могла не взволновать её. Вернув ей свободу, он показал, что доля порядочности ещё сохранилась в нём.
Зауер не понимал, что творится в душе Эльзы, и думал, что в ней говорит лишь женская стыдливость.
Он сделал новую попытку взять её за руку и начал говорить, всё более увлекаясь:
— Скажите «да», Эльза, и мы будем счастливы. Мы оба много страдали и заслужили право на счастье. И ещё, Эльза, вы помните, я радовался, когда вы отказались от наследства, потому что я боялся потерять вас? Я думаю, что теперь оно не будет стоять стеной между нами. Штирнера нет. Что мешает вам воспользоваться вашим правом? Готлиб? Мне не страшен этот щенок!
Эльза посмотрела на Зауера и вновь отняла свою руку. Во взгляде Эльзы Зауер заметил удивление и страх.
— Не думайте, что во мне говорит корыстолюбие! — поспешил он оправдаться, по-своему поняв этот страх. — Нет, я люблю вас, только вас, а не ваше богатство. Но будьте же практичны. Поймите, что рай в шалаше — мечта поэтов. Подумайте о своём будущем. Дайте мне доверенность, и я ручаюсь, что спасу по крайней мере часть вашего состояния в размере оставленного вам наследства.
Эльза встала и подняла руки, как бы защищаясь.
— Нет, Зауер, нет! Не говорите мне о наследстве! Я не хочу переживать ещё раз все эти ужасы, всю эту грязь… Прекратим этот разговор… Я так устала… Я не спала всю ночь и еле стою на ногах…
— Но это не последнее ваше слово? — спросил Зауер вслед удаляющейся Эльзе.
Она быстро ушла, ничего не ответив.
Эльза вбежала в свою комнату и обняла плачущую Эмму.
— Не плачь, моя девочка! Я не отниму от тебя Отто, но боюсь, что тебе не удастся вернуть его.
— Ты думаешь? — спросила Эмма, беспомощно взглянув на Эльзу.
— Может быть, потом… — сказала Эльза, чтобы утешить подругу, хотя и не верила в это возвращение.
— А теперь нам с тобой надо отдохнуть. Я не оставлю тебя. Мы поедем далеко, чтобы забыть обо всём. Не плачь! Тебе надо беречь себя. И ты совсем не одинока. У тебя есть сын, мы будем вместе воспитывать его. В нём ты найдёшь своё счастье.
— Да, поедем. Не оставляй меня, Эльза!
Зауер продолжал сидеть в зимнем саду, перед аквариумом, опустив голову, хмурый и злой.
— О чёрт!.. — вдруг крикнул он и неожиданно для себя ударил кулаком в стеклянную стенку аквариума.
Стекло разбилось, вода вылилась, и рыбки, опустившись на дно, жадно открывали рты и били хвостами по сырому песку…