V. Комитет общественного спасения
Весёлая немецкая песенка, всполошившая население огромного города, вопреки успокоительным уверениям газет, оказалась делом серьёзным, внушающим большие опасения.
Не прошло и недели с тех пор, как тысячи людей вынужденно пели эту песенку, случилось событие, которое ещё в большей степени взволновало не только общество, но и правительство.
Ровно в полдень в части города было приостановлено на одну минуту всё движение. Можно было подумать, что происходит какая-то «минутная забастовка протеста». Но забастовка небывалая по своей организованности и своеобразию.
Работа учреждений вдруг приостановилась, как по мановению волшебного жезла.
Чиновники перестали писать, будто мгновенный паралич сковал их руки. Приказчики в магазинах замерли с протянутым покупателю товаром и стояли без звука, с раскрытым ртом и застывшей улыбкой, как в столбняке.
В ресторанных оркестрах музыканты превратились в статуи с остановившимися смычками в руках. Замерли в своих позах и посетители — кто с поднятой чашкой в руке, кто с куском мяса на поднесённой к открытому рту вилке.
Но особенно поражал вид улиц и площадей, охваченных странным столбняком. Вот конвойные с арестованным посередине. Арестованный легко мог бы убежать от своих окаменевших стражников, если бы и сам не застыл с поднятой ногой. На базаре голодный мальчик, с расставленными на бегу ногами и сильно наклонившимся телом, протягивает руку к пирожку. Торговка бросается на него с видом курицы, защищающей цыплят от налетающего коршуна. В этой окаменевшей группе столько движения, выразительности, живости, что скульптор дорого бы дал, чтобы иметь возможность приводить в такое состояние своих натурщиков. Будто моментальный фотографический снимок закрепил мгновенную игру мимики лиц и движений мускулатуры.
Тою же каталепсией были охвачены и прохожие на тротуарах. Удивительнее всего было то, что это странное явление захватило городское движение полосой. Всякий прохожий, вступая в таинственную зону, мгновенно каменел, а по ту и другую стороны этой зоны обычное движение не прекращалось. Автомобили, въезжавшие с разгона в эту «мёртвую зону», проскакивали её. Вернее, их выносила машина. Шофёр же и пассажиры на целую минуту теряли способность не только двигаться, но и думать.
И автомобили не заворачивали на поворотах, врезались в дома, наезжали один на другой, нагромождаясь целыми поездами. Произошло крушение двух поездов городской железной дороги, причём один поезд, разбив упор, свалился на улицу.
Не успело общество прийти в себя от этого потрясения, как город постиг новый удар. Полосой через город прошла волна какого-то массового пятиминутного помешательства. Крайнее возбуждение охватило всех. И пунктом помешательства на этот раз было слово «война».
— Война, война до победы! Смерть врагам! — кричали мужчины, размахивая палками и зонтами, кричали женщины, старики и дети в необычайном задоре и нестройно пели национальные гимны. Лица всех были страшны. Казалось, эти люди уже опьянены кровью и видят перед собой смертельного врага.
— Смерть или победа! Война! Да здравствует война!
Жажда действия, борьбы, крови была так сильна, что на улицах произошёл ряд побоищ. Мужчины и дети дрались между собой. Женщины окружили полную даму, показавшуюся им иностранкой, и били её зонтиками так, что от зонтиков остались одни изогнутые прутья. Их лица были бледны, глаза горели ненавистью, шляпы падали на землю, волосы распускались. А они продолжали избивать несчастную женщину с каким-то садизмом, почти сладострастным упоением жестокостью. Везде им чудились иностранные шпионы. Толпа мужчин, остановив проезжавший автомобиль «скорой помощи», вытащила воображаемого шпиона. Мужчины сорвали бинты с обожжённого тела несчастного. Больной кричал, а обезумевшие люди рылись в перевязках в поисках секретных бумаг.
Все они, и мужчины, и женщины, старики и дети, были в таком состоянии, что действительно пошли бы умирать на поля сражений и умерли бы, думая не о себе, а только о том, чтобы убивать.
Припадок безумия прошёл так же внезапно, как и начался.
Ошеломлённые, потрясённые люди смотрели на избитых и раненых, на следы крови на земле, на свои истерзанные, растрёпанные костюмы и волосы и не могли понять, что всё это значит.
Комиссия, созданная для расследования причин массового помешательства людей на мотиве весёлой песенки, скоро была преобразована в комитет общественного спасения.
Спасения от кого? Комитет не знал этого. Но что обществу угрожала огромная, небывалая в истории опасность от неизвестного, невидимого врага — будь то человек или неизвестный микроб, — в этом никто больше не сомневался. Новый неведомый враг казался правителям опаснее войн и революций именно потому, что он был неведом. Неизвестно было, откуда придёт новая опасность и как бороться с нею. Возбуждение общества было необычайно. Каждый день десятки людей сходили с ума и кончали жизнь самоубийством, не будучи в состоянии переносить напряжённое ожидание новых неведомых бед. С величайшим трудом правительство и печать поддерживали обычное течение жизни. Казалось, ещё немного, и распадётся не только государство, но и все основы общежития, и общество превратится в сплошной сумасшедший дом.
В столице это чувствовалось особенно сильно. Находились проходимцы, которые, однако, не поддавались в такой степени панике. Они сами поддерживали эту панику, распространяя чудовищные слухи.
— Скоро наступит новый приступ болезни, и люди начнут перегрызать друг другу горло…
— Люди перестанут дышать и умрут в страшных мучениях от удушья…
— Наступит внезапный сон, и никто больше не проснётся…
И всему этому верили.
После того, что было, всё казалось возможным.
Люди за бесценок распродавали свои дома и вещи тем, кто спекулировал на панике, и уезжали из города в места, ещё не захваченные эпидемией.
Комитет общественного спасения заседал почти беспрерывно. Заседания эти, из опасения быть открытыми невидимым врагом, — если он живое существо, — происходили в глубоком подвальном помещении городской ратуши и обставлялись большой тайной. Несмотря на то что члены комитета попеременно совещались день и ночь, тайна оставалась нераскрытой.
Среди приглашённых экспертов-учёных существовало разногласие.
Психиатры высказывали мысль о массовом психозе и гипнозе. Вспышка кровожадных воинственных чувств ещё поддавалась этому научному объяснению, но труднее было объяснить одновременное исполнение массами людей одной и той же песенки. Эта песня, несмотря на невинность «заболевания», казалась учёным более страшным явлением, чем внезапное возбуждение уличной толпы. Наука знает примеры заразительности эмоций, ярко выраженных внешним образом, знает примеры «преступности толпы», массового гипноза. Но формы массового «скрытого» гипноза ей неведомы.
Ссылка на факиров, будто бы способных производить нечто подобное, казалась неубедительной. Все их чудеса, совершаемые будто бы с помощью массового гипноза, не проверены, не изучены и переплетены с выдумкой фантазёров-путешественников.
«Микробная гипотеза», пытавшаяся объяснить таинственные явления действием нового микроба, также не привела ни к чему.
Сотни лиц, подвергшихся новой «болезни», были тщательно исследованы, врачи произвели анализ их крови, но никакого микроба не нашли.
— Вопрос будет решён совершенно в иной области, — говорили инженеры-электрики. — Вероятнее всего, мы имеем дело с радиоволнами, которые непосредственно воспринимаются организмом человека.
— Люди-радиоприёмники? — с иронией спрашивали их старые инженеры. — Это что-то из области фантастики!
— А само радио разве не из области фантастики? — отвечали первые.
Старики пожимали плечами.
— Докажите!
— И докажем!
И, подобно своим коллегам-медикам, инженеры усаживались за опыты.
В то время как учёные сидели в своих лабораториях над микроскопами и катодными лампами, желая раскрыть тайну, над раскрытием этой же тайны усиленно работал Иоганн Кранц.
Иоганн Кранц не принадлежал к почтенной корпорации учёных. Он был всего только полицейским сыщиком. Человек с большим профессиональным опытом и неплохой головой, Кранц не задавался даже вопросом, кто враг: микроб или человек. Кто бы он ни был, врага нужно найти по тому методу, который не раз приводил Кранца к цели. Следы преступления! Вот что интересовало сыщика. Их было более чем достаточно, надо только умело пользоваться ими. И Кранц усиленно принялся за работу, возбуждённый её важностью и таинственностью, а также и тщеславным желанием опередить многодумных очкастых учёных. В большом кабинете за письменным столом, заваленным трофеями его «побед» — снимками преступников, дактилоскопическими оттисками, отмычками, вещественными доказательствами, он сидел ночи напролёт над большим планом города, систематизируя все сообщения газет и полицейские донесения о последних событиях.
Он буквально плавал в табачном дыму, изредка проветривал комнату, вновь дымил и наносил на план какие-то пунктирные линии, как будто он уже преследовал по пятам опознанного им преступника.
— Готово! — воскликнул он, сведя две линии в тупой угол на карте города.
Был четвёртый час утра. Кранц спешно сложил план города, всунул в потрёпанный портфель, вызвал автомобиль и помчался в комитет.
— Срочное сообщение! Тайна раскрывается! — крикнул он, влетая в сводчатый зал.
Собрание, несмотря на поздний час довольно многолюдное, всполошилось.
— Вы открыли тайну? — спросил взволнованно один из членов комитета.
— Тайна раскрывается, сказал я, и она будет раскрыта, — ответил Кранц. — Я нашёл местопребывание преступного микроба или человека. Я нашёл тот фокус, откуда исходят таинственные влияния, — продолжал Кранц, спешно вынимая план и раскладывая его на столе.
Все обступили его, и он начал объяснять:
— Метод мой очень прост: я систематизировал весь материал о необъяснимых происшествиях, чтобы точно определить районы, захваченные «эпидемией помешательства». И вот что получилось. Случай с песенкой дал мне немного. Эта эпидемия захватила часть города по кругу радиусом около двух километров. Дальше двух километров навязчивый мотив наблюдался всё слабее и на третьем километре он никого не затронул. Центр этого круга находился приблизительно около Биржевой площади и Банковской улицы. Именно вблизи этого места отмечалась такая сила навязчивости мотива, что о нём не только думали, но и пели его вслух. К сожалению, определить математически точно этот центр не удалось, так как установить убывающую градацию силы навязчивости на основании опросов не удалось.
Лица, бывшие в одном и том же месте, дают довольно разные показания; очевидно, субъективные особенности заставляли каждого воспринимать по-разному.
— И только-то? — сказал кто-то разочарованно.
— Совсем не только-то. Следующая эпидемия дала гораздо больше. Эта эпидемия шла по известному направлению, захватив сравнительно узкий сектор, и заканчивалась в определённом месте. Получилось нечто вроде луча, который начинался от здания банка Эльзы Глюк.
Толпа зашумела.
— Штирнер! Это, конечно, он! Я говорил!
Имя Штирнера не раз уже упоминалось в комитете.
— Не спешите с выводами, господа, — прервал Кранц. — Я также был уверен, что нити привели меня к Штирнеру. Но для проверки я с нетерпением ожидал следующего «сеанса». «Военное помешательство» и было этим сеансом. Оно также прорезало город, как луч, и подошло к дому Готлиба — теперь Эльзы Глюк. Получился тупой угол. Но если свести концы, то исходная точка окажется за домом Эльзы Глюк. Она падает на смежный дом. Вот, изволите ли видеть.
И он показал план, давая объяснения.
— Что же помещается в этом смежном доме, где вершина угла?
— Ресторан «Ампир». Вот куда должны быть направлены наши поиски. — И Кранц шлёпнул по карте жирной ладонью, как будто прихлопнул муху.
Доводы Кранца были просты и убедительны. После небольшого совещания комитет решил произвести в ресторане «Ампир» и номерах помещавшейся в том же доме гостиницы повальный обыск.
Тотчас была по телефону поставлена на ноги вся полиция.
Большой отряд солдат сплошным кольцом окружил дом. Обыскали перепуганных жильцов, перевернули всё вверх дном от чердака до подвала, но, несмотря на все старания, не нашли ничего подозрительного.
Кранц был смущён, но не сдавался.
— Всю эту фантасмагорию мог производить кто-либо из посетителей ресторана.
Это также было невозможно.
Всем жившим в доме строжайше запретили говорить кому-либо о ночном обыске. Нескольких лиц, возбудивших подозрение, арестовали, а за посетителями ресторана решили установить негласное наблюдение.
Однако весть разнеслась по городу.
Возбуждённая толпа разгромила ресторан, и его пришлось закрыть.
Кранц кряхтел и ругался, раздосадованный неудачей.
— Ну, мы ещё поборемся! — говорил Кранц. — Кто бы ни был наш противник, он теперь знает, что мы на верном следу. Посмотрим, осмелится ли он ещё раз напомнить о себе! Третья линия решит его судьбу.